Я снова звоню израильским врачам. Они говорят: «При таком заболевании протокол будет одинаковым в любой стране. Химиотерапия по определённой схеме. Но ему уже восьмой десяток — лучше лечиться в Москве, не перевозить.»
Окей. Значит, Москва (определились)

Попасть в хорошую клинику — это отдельный квест.
Мы с большим трудом попали в институт Герцена.
Через две недели — первая химия 11 дней и таких химий 10 каждые 10-15 дней, т.е. нам сказали готовиться к 5 месячному квесту.
И вы знаете что? Всё прошло хорошо. Реально хорошо.

После первой химии ему стало легче. Я смотрю на него — кожа розовая, не серая.

В руках появилась сила. Он шутит, улыбается, хочет жить.
Я выдыхаю. Думаю: «Ну всё. Справляемся. Первый этап прошли.

Человек-мумия. Он на сильных обезболивающих, он плохо понимает, где находится. Смотрит на меня и как будто не видит.
Я думала, я готова, но готова я не была.

Врачи его посмотрели, сразу поменяли лекарства. И уже на второй день — это другой человек. Он в сознании, он говорит, он понимает, что происходит.
Мы обследуемся. Картина становится понятной.

Первая химия закончилась. Всё хорошо. Выписка.
И вот мы идём по коридору больницы. Уже на выход. Уже почти всё.
И он оступается. И падает. Прямо в коридоре. Повреждает руку.

Времени ждать не было — нужно было ехать, уже всё организовано, билеты куплены, выезжать через час.

И он с этой ушибленной рукой едет в Кострому.
Здесь важно понимать одну вещь. При онкологии крови человек становится хрустальным. В буквальном смысле. Любой удар — это риск перелома.

В Костроме посмотрели руку, сказали — ушиб. Ничего серьёзного.
Я смотрю на него по видеосвязи — вроде нормально. После химии выглядит хорошо. Цвет лица живой. Настроение есть.
Я выдыхаю. Успокаиваюсь.

И начинаю оформлять его в санаторий на реабилитацию. Я решила, что отдохнёт, восстановится, наберётся сил перед второй химией.
Санаторий. Ярославская область.
Заселился. Всё отлично.

Проходит один день. Один.
Он идёт с завтрака. Коридор. Ковёр на полу. Запинается об этот ковёр. Падает. Падает на вазу.
Ударяется головой. Ломает ключицу.

Это происходит утром. Мне звонят в два часа дня.
Пять часов. Пять часов он там лежал, а я ничего не знала.

Я спрашиваю: «Скорую вызвали?»
Они говорят: «Нет. Приезжайте, забирайте. Он в нормальном состоянии.»
Я не знаю, что сказать. У человека перелом, удар головой, онкология крови — и «приезжайте, забирайте»?

Мы приехали. Сами вызвали скорую. Его увезли в Ярославль, в травматологию.
Диагноз: перелом ключицы, сильный ушиб головы.

И знаете, что меня добило?
От санатория — тишина. Полная. Ни одного звонка. Никто не спросил, как он. Никто не извинился. Ничего.

Я пишу им письмо: «Верните деньги за неоказанную услугу. Семь дней санаторного лечения, которые он не получил. Вот реквизиты.»
В ответ — тишина. «Руководство рассматривает.» Рассматривает.

И вот тут у меня подгорело. По-настоящему.
От того, что человек упал на их территории, разбил голову, сломал ключицу — и им плевать.
Санаторий получил иск. Миллион восемьдесят пять тысяч рублей. И впереди их ждут проверки.
Но это так, к слову. Идём дальше.

Он оклемался дома. Перелом быстро сросся — видимо, препараты от химии какие-то животворящие, я не знаю.
Подошло время второй химиотерапии. Он снова едет в Москву. И, кстати, уже сам. На поезде.
Я почти расслабилась. Почти.

Десять дней капельниц. Всё идёт нормально. Последний день. Завтра выписка.
Звонит лечащий врач: «Ему очень плохо. Двустороннее воспаление лёгких.»

После химиотерапии иммунитета нет. Вообще. Человек практически стерильный. Организм беззащитен перед любым вирусом, любой бактерией. Это как ходить голым по морозу. Любой сквозняк — и всё

Врач говорит: «Мы не профильный стационар. Нам нужно его переводить в пульмонологию.»
Я начинаю искать больницу, а половина больниц на Новый год закрываются. Праздники же.

Спасибо Ане — моему ассистенту. Она за два часа нашла список частных реанимобилей.
На следующий день он летел в Кострому. В реанимации. С мигалкой. Это была пятница.

Его приняли в пульмонологию. Сделали КТ, взяли анализы, начали лечить. Ему становилось лучше.
Я думаю: «Ну всё. Теперь точно всё. Теперь лечим и восстанавливаемся.»

Приходят результаты анализов. У него ковид.
Главврач звонит: «Мы не можем его лечить в этом стационаре. Пишу направление в инфекционное отделение другой больницы.»

Опять переезд. Опять всё сначала.
Мы два дня бились, чтобы ему разрешили поставить обогреватель в палату. Потому что там холодно, а ему нельзя мёрзнуть.

Через неделю его выписали. После Нового года он поехал домой — до следующей химии.
А я осталась сидеть с ощущением, что меня переехал каток.

Но вся эта история с больницами — это только одна линия. Параллельно происходило ещё много всего.
И сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это всё копилось. Слой за слоем. И каждый слой забирал кусок меня.

Ассистент. У меня была помощница. Хороший человек. Но я ставлю задачу — она не делает. Я напоминаю — она забывает. Я объясняю ещё раз — и всё равно что-то идёт не так. И в итоге я делаю сама.
В какой-то момент я поняла: всё. Хватит. Нужно расставаться. Я не люблю увольнять, но я не вывожу.
Приняла решение. Отпустила. И как только я это сделала — в пространстве появилась Аня. Мы созвонились, поговорили час, и я сразу поняла: вот, это оно. Мы услышали друг друга. Начали работать. Пока ты держишься за то, что не работает — новое не приходит.

Сын. У меня взрослый сын, и последнее время у нас постоянные конфликты. Я ловлю себя на том, что постоянно за него волнуюсь и пытаюсь контролировать, и меня это выматывает.
Перед Новым годом я честно посмотрела на ситуацию: он вырос. Ему не пять лет. Он взрослый человек. А я до сих пор пытаюсь его воспитывать. Нам обоим от этого плохо.
Мы поговорили и договорились, что он переедет жить отдельно. Для его самостоятельности. Для его свободы. И для моего спокойствия, если честно. Когда я приняла это решение — внутри стало легче. Потому что я почувствовала: он справится.

Партнёры. Я много лет работала с одной семейной парой. Семнадцать лет.
После Нового года я вступаю в очередную коммуникацию и понимаю: мне некомфортно. Что-то забирает энергию вместо того, чтобы давать.
Мы сели, поговорили по душам и пришли к решению — расстаться. Семнадцать лет совместной работы. И вот так.

Собака. У нас две собаки: Иви и Бонд. Бонду четырнадцать лет. Он уже второй год живёт в хосписе, потому что практически не ходит, никого не узнаёт.
Через два дня после расставания с партнёрами мне снится сон про Бонда. Я просыпаюсь и прошу прислать видео. Смотрю — и понимаю: всё. Его нужно отпустить.

Я долго разговаривала сама с собой. Почему я его держу? Он дважды спас мне жизнь. Я ему благодарна. И я держу его из этой благодарности.
Но если честно — я делаю это для себя. Не для него. Ему плохо. Он не живёт — он существует.
И я приняла решение.

И вот в этот момент… когда я это решила — что-то произошло в теле. Я почувствовала это физически. Как будто что-то сдвинулось. Я тогда не поняла, что это. Не придала значения. А зря.

Новый год я не планировала отмечать. Я хотела тишины, потому что мой уровень энергии был на нуле. Но друзья вытащили меня, и я им благодарна.

После Нового года я начала анализировать. Онкология близкого человека. Больницы. Переезды. Падения. Переломы. Пневмония. Ковид.
Параллельно — ассистент, сын, партнёры, собака.
И я понимаю: что-то не так с моим здоровьем. Энергии сильно меньше, чем обычно. Как будто кто-то вытащил из меня батарейку. Это был первый звоночек.

Через пару дней я поехала в госпиталь. Говорю врачу: «Сильных жалоб у меня нет. Но есть ощущения в теле. В определённых местах. Что-то не так.»
Врач назначает обследование. Находят функциональное изменение одного органа. Предлагают операцию.

И вот тут я села и начала думать. Я же психосоматолог. Я знаю, что у каждой болезни есть причина. За каждым заболеванием стоит внутренний конфликт.
И я начала искать — какой конфликт у меня. Открываю справочники — и не нахожу. То, что описано, — со мной не происходило. Что-то не сходится.
Я думаю: ладно, может, я что-то не вижу. Может, после операции станет понятнее.

Приезжаю в госпиталь. Ложусь на операцию. Наркоз. Отключаюсь.
Просыпаюсь. Всё нормально, всё прошло хорошо.

Приходит врач и говорит: «Мы обнаружили немного другое изменение. На диагностике мы его не увидели. А когда начали оперировать — увидели.»
Он называет диагноз. И у меня в голове — щелчок. Всё. Встало. На свои места.

Я сразу нашла конфликт.
Страх потери близкого.

Звонок мамы. «У него рак крови.» Неожиданно. Травматично. Я была одна.
Это запустило программу в моём теле.